Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался
к ней,
к своей Татьяне,
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет
ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он.
Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.
«Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли?» — «Около двух лет». —
«На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!»
«Ты ей знаком?» — «Я им сосед». —
«О, так пойдем же». Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И
что ей душу
ни смутило,
Как сильно
ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Все,
что ни есть, все,
что ни видит он: и лавчонка против его окон, и голова старухи, живущей в супротивном доме, подходящей
к окну с коротенькими занавесками, — все ему гадко, однако же он не отходит от окна.
Какое
ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить,
что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все,
что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и
к какой Аграфене Ивановне наведывается, и
что любит покушать.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши,
что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась
ни о
чем,
что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути
к помещику Собакевичу, на
что старуха сказала,
что и не слыхивала такого имени и
что такого помещика вовсе нет.
То старался
ни о
чем не мыслить, — безуспешное старание! — отрывки чего-то похожего на мысли, концы и хвостики мыслей лезли и отовсюду наклевывались
к нему в голову.
— Напротив, тысячи — трудно без греха, а миллионы наживаются легко. Миллионщику нечего прибегать
к кривым путям. Прямой таки дорогой так и ступай, все бери,
что ни лежит перед тобой! Другой не подымет.
Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже
к чинам генеральским, те, бог весть, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все,
что ни пресмыкается у ног его, или,
что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.
Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все,
что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил
к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
Белей и чище снегов были на нем воротнички и манишка, и, несмотря на то
что был он с дороги,
ни пушинки не село
к нему на фрак, — хоть на именинный обед!
За советы Чичиков благодарил, говоря,
что при случае не преминет ими воспользоваться, а от конвоя отказался решительно, говоря,
что он совершенно не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение
к переселению и
что бунта
ни в каком случае между ними быть не может.
Никак не мог он понять,
что бы значило,
что ни один из городских чиновников не приехал
к нему хоть бы раз наведаться о здоровье, тогда как еще недавно то и дело стояли перед гостиницей дрожки — то почтмейстерские, то прокурорские, то председательские.
Последние слова он уже сказал, обратившись
к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не
к тому лицу,
к которому относятся слова, а
к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает,
что не услышит
ни ответа,
ни мнения,
ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Все,
что ни было, обратилось
к нему навстречу, кто с картами в руках, кто на самом интересном пункте разговора произнесши: «а нижний земский суд отвечает на это…», но
что такое отвечает земский суд, уж это он бросил в сторону и спешил с приветствием
к нашему герою.
Ему казалось,
что и важничал Федор Федорович уже чересчур,
что имел он все замашки мелких начальников, как-то: брать на замечанье тех, которые не являлись
к нему с поздравленьем в праздники, даже мстить всем тем, которых имена не находились у швейцара на листе, и множество разных тех грешных принадлежностей, без которых не обходится
ни добрый,
ни злой человек.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания: ведь очень хорошо знали,
что Ноздрев лгун,
что ему нельзя верить
ни в одном слове,
ни в самой безделице, а между тем именно прибегнули
к нему.
Нет нужды,
что ни лицо,
ни весь образ его не метался бы как живой пред глазами; зато по окончании чтения душа не встревожена ничем, и можно обратиться вновь
к карточному столу, тешащему всю Россию.
Им
ни в
чем нельзя доверять, — продолжал он, обратившись
к Чичикову, после того как Прошка убрался вместе с своими сапогами.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек не принадлежит
ни к дороге,
ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу,
что еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
Конечно, можно запрятаться
к себе в кабинет и не дать
ни одного бала, да ведь этим
что ж?
— Только, пожалуйста, не гневайся на нас, — сказал генерал. — Мы тут
ни в
чем не виноваты. Поцелуй меня и уходи
к себе, потому
что я сейчас буду одеваться
к обеду. Ведь ты, — сказал генерал, вдруг обратясь
к Чичикову, — обедаешь у меня?
— Я начинаю думать, Платон,
что путешествие может, точно, расшевелить тебя. У тебя душевная спячка. Ты просто заснул, и заснул не от пресыщения или усталости, но от недостатка живых впечатлений и ощущений. Вот я совершенно напротив. Я бы очень желал не так живо чувствовать и не так близко принимать
к сердцу все,
что ни случается.
Не было проказника и шалуна, который бы не пришел
к нему сам и не рассказал всего,
что ни напроказил.
Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову, был
ни толст,
ни тонок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже,
что был представлен
к звезде; впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю.
Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому
что я
к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто
ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому
что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги!
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более
к великим жертвам
ни для блага человечества,
ни даже для собственного счастия, потому,
что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения
к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения
к другому, не имея, как они,
ни надежды,
ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
А когда отец возвратился, то
ни дочери,
ни сына не было. Такой хитрец: ведь смекнул,
что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал
к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
До его квартиры оставалось только несколько шагов. Он вошел
к себе, как приговоренный
к смерти.
Ни о
чем не рассуждал и совершенно не мог рассуждать; но всем существом своим вдруг почувствовал,
что нет у него более
ни свободы рассудка,
ни воли и
что все вдруг решено окончательно.
Замечательно,
что Раскольников, быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался,
ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело.
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем,
что так прямо, в упор, обратились
к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы
ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном
к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться
к его личности.
Раскольников не привык
к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло
к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения,
что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то
ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
Ни за
что на свете не пошел бы он теперь
к сундуку и даже в комнаты.
Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторги он думал,
что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но,
к величайшему его удивлению, она
ни разу не заговаривала об этом,
ни разу даже не предложила ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал.
Я же хотел только узнать теперь, кто вы такой, потому
что, видите ли,
к общему-то делу в последнее время прицепилось столько разных промышленников и до того исказили они все,
к чему ни прикоснулись, в свой интерес,
что решительно все дело испакостили.
— Ну, ты! следователь!.. Ну, да черт с вами со всеми! — отрезал Разумихин и вдруг, рассмеявшись сам, с повеселевшим лицом, как
ни в
чем не бывало, подошел
к Порфирию Петровичу.
После первого, страстного и мучительного сочувствия
к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца. Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще не было известно,
ни зачем,
ни как,
ни для
чего это было. Теперь все эти вопросы разом вспыхнули в ее сознании. И опять она не поверила: «Он, он убийца! Да разве это возможно?»
И скажет: «Свиньи вы! образа звериного и печати его; но приидите и вы!» И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные,
что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего…» И прострет
к нам руце свои, и мы припадем… и заплачем… и всё поймем!
Вы, конечно, уж это знаете; да и самому мне известно,
что он
к вам потом заходил; но то,
что вы тогда предположили, того не было:
ни за кем я не посылал и
ни в
чем еще я тогда не распорядился.
— Нет, не брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь
к Разумихину, он не подумал о том,
что с ним, стало быть, лицом
к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте,
что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом
к лицу с кем бы то
ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только
что переступил порог Разумихина.
«Надо кончить с Свидригайловым, — думал он, — и во
что бы то
ни стало, как можно скорей: этот тоже, кажется, ждет, чтоб я сам
к нему пришел».
— Извините,
что я, может быть, прерываю, но дело довольно важное-с, — заметил Петр Петрович, как-то вообще и не обращаясь
ни к кому в особенности, — я даже и рад при публике.
Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения,
что не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с
чем бы то
ни было ему уже нельзя более обращаться
к этим людям в квартальной конторе, и будь это всё его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться
к ним и даже
ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
Мне вдруг ясно, как солнце, представилось,
что как же это
ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть
к черту!
Он пошел
к нему через улицу, но вдруг этот человек повернулся и пошел как
ни в
чем не бывало, опустив голову, не оборачиваясь и не подавая вида,
что звал его.
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
Не жалуете никогда:
Ан вот беда.
На
что вам лучшего пророка?
Твердила я: в любви не будет в этой прока
Ни во́ веки веков.
Как все московские, ваш батюшка таков:
Желал бы зятя он с звездами, да с чинами,
А при звездах не все богаты, между нами;
Ну разумеется,
к тому б
И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы;
Вот, например, полковник Скалозуб:
И золотой мешок, и метит в генералы.
Возьмет он руку,
к сердцу жмет,
Из глубины души вздохнет,
Ни слова вольного, и так вся ночь проходит,
Рука с рукой, и глаз с меня не сводит. —
Смеешься! можно ли!
чем повод подала
Тебе я
к хохоту такому!
Не знаю. А меня так разбирает дрожь,
И при одной я мысли трушу,
Что Павел Афанасьич раз
Когда-нибудь поймает нас,
Разгонит, проклянёт!.. Да
что? открыть ли душу?
Я в Софье Павловне не вижу ничего
Завидного. Дай бог ей век прожить богато,
Любила Чацкого когда-то,
Меня разлюбит, как его.
Мой ангельчик, желал бы вполовину
К ней то же чувствовать,
что чувствую
к тебе;
Да нет, как
ни твержу себе,
Готовлюсь нежным быть, а свижусь — и простыну.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа?
Что было тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил
ни одного движения его. Они приблизились уже
к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко...
Всех ты привела
к ногам моим: лучших дворян изо всего шляхетства, богатейших панов, графов и иноземных баронов и все,
что ни есть цвет нашего рыцарства.
Знал Тарас,
что как
ни сильно само по себе старое доброе вино и как
ни способно оно укрепить дух человека, но если
к нему да присоединится еще приличное слово, то вдвое крепче будет сила и вина и духа.